Режиссер, сценарист, продюсер, хуложник-поставновщик рассказывает о себе.
Моe детство прошло на Алтае, в крошечном степном городке Славгород на границе с Казахстаном – там я родился, там же вырос. Уличный пацан, драчун, заводила. Ключевое отличие от приятелей – круглый отличник.
Прямо патология какая-то: четвeрка была невыносима, унижала моe достоинство. Что, правда, не мешало дважды быть изгнанным из школы. В первом случае – со смешной формулировкой: исключeн на две недели с запретом ходить в кино. А поскольку кинотеатр в городе был один, проконтролировать было несложно. Однажды подбил класс на «забастовку» – в протест против какой-то учительской несправедливости – и, испугавшись, дал дeру, написав родителям что-то идиотское, типа ушeл, больше не вернусь, не ищите…
Как же ты мог, сынок?
Но, прошлявшись до ночи, продрогнув до костей, едва не обмороженный, в родительский дом всe-таки вернулся. Отец в это время метался по округе – искал меня. Мать, увидев блудного сына, только охнула и велела согреваться под одеялом. Я лeг и замер в ожидании ремня. Вообще-то батя мой был человеком мягким, но крайне вспыльчивым. Но на этот раз, когда пришeл, сел на табурет возле моей кровати и тихо сказал: «Как же ты мог, сынок?» И такая боль была в его интонации…
Домик наш деревянный – отец сам его построил – был маленьким, половики на крашеных полах, на комодах – салфетки, в углу – моя гордость, коллекция машинок. Два окошка на огород, а там огурцы, морковь… Сорвeшь, похрустишь и дальше несeшься по мальчишеским делам. Нашими соседями с одной стороны была еврейская семья, с другой – семейство татар. Все – мои близкие друзья, не разлей вода. Когда ссорились, конечно цепляли друг друга. Они орали: «Хохол!», я в ответ огрызался: «Татарва!», «Жиды!». Что, однако, дружить нам совершенно не мешало. На огородах пьющие мужики между грядками зарывали трeхлитровые банки с самогоном – от жeн прятали. Я потом это использовал в «Мусульманине» – герой Ивана Бортника осторожно, под стать минeру, тыкал в землю вилами – искал нычку…
Папа и мама
Батя мой тоже выпивал, мать, как все русские женщины, его гоняла, хотя до чeртиков он не напивался. А вообще, жили они душа в душу. Батя – токарь высшей категории, мастер-уникум, всe, за что ни брался, делал безупречно. И рисовал прекрасно, меня научил. Это удивительно, если учесть, что у него был всего один глаз. Вместо другого – стеклянный протез. В молодости потерял, металлической стружкой ему выбило, когда они с мамой только «хороводились». Отец пытался даже бросаться под поезд, но в последний момент мать удержала – еле успела. Мама тоже заводская – и у станка работала, и в бухгалтерии, и в администрации. Пела великолепно, все песни из кинофильмов знала…
Однажды бате сильно свезло – он выиграл по лотерейному билету мотоцикл с люлькой. Сбылась мечта его жизни. Он возился с ним, как с живым существом. Втихаря ездил охотиться, на рыбалку, хотя из-за отсутствующего глаза прав не имел. И тут моя старшая сестра Татьяна поступает в музыкальное училище. А дома фортепьяно нет, и денег на него тоже. Что делает отец? Продаeт своe сокровище и покупает пианино. Жертва невероятная. И ни разу потом не попрекнул этим, только в тот день напился – с горя… «Зеркало для героя» я для них, родителей, снимал. Про их невероятно тяжeлую и прекрасную жизнь. Про время, когда они были молодыми и счастливыми, невзирая ни на что…
По волнам памяти
Почему-то из многообразия событий, хранимых памятью, некоторые вспоминаются особенно ярко, словно случилось вчера. Вот одна из картинок детства. Мне лет восемь-девять. Осенний день, моросящий дождь – из тех, что на весь день. Дружки мои сидят по домам. А мне неохота. Послонялся между деревянными домиками с огородами, пристроился на бревно под чьим-то забором, скрутил самокрутку, задымил. Папирос не было, так мальчишки насыпали в обрывок газеты перетeртые листья клeна и сворачивали маленькие сигарки.
Сижу, размышляю о жизни, а состояние какое-то незнакомое: то ли грусть, то ли скука, то ли тоска, а одновременно почему-то и хорошо – словно радостное предвкушение чего-то судьбоносного. Я тогда и слов-то таких не знал, но мечты о чeм-то волшебно-прекрасном бередили. И вдруг в голове молоточком застучала мысль: «В Москву! В Москву!..» При том что чеховские «Сeстры» мне, разумеется, были неведомы. Потом уже я из буддийских книг узнал, что, когда человек в детстве произносит какие-то слова, вроде бы неосознанно, он начинает тем самым исполнять предназначенную ему судьбу. Со мной это произошло буквально. Что это было? Просто интуитивный порыв. При том что, кроме картинки с изображением Кремля в букваре, представления о столице у меня не было…
Гипноз судьбы
Или: почему я ни с того ни с сего сорвался в армию? Это вообще что-то непостижимое. В руках – диплом Свердловского архитектурного института, в голове – авангардистские идеи, из предложений по части карьеры – аспирантура и должность архитектора в одном из подмосковных городов. С квартирой причeм. Казалось бы, куда лучше? Но в одну из бессонных ночей меня вдруг пронзило: «Нет!» Наутро иду в военкомат и прошусь в армию. У военкома глаза полезли на лоб...
Помню потом взгляд мамы, приехавшей меня провожать, – она смотрела на меня как на сумасшедшего. Что меня толкнуло? Я просто попал под гипноз своей судьбы. Точно знаю: только благодаря тогдашней импульсивной выходке я зашeл в тот коридор, по которому иду до сих пор. И когда представляю, что было бы, не сделай я этого, прихожу в ужас. А тогда рассудил так: после вуза положено отрабатывать три года, а рядовым (офицером я быть не мог, военной кафедры в институте не было) – всего год. Работать в 76-м году, воплощая свои новаторские архитектурные проекты, мне никто не позволит. Будущее очевидно – тоскливая работа в конторе. Чутьe зашелестело: это не для тебя. Тут же придумался способ вырваться на свободу – пойти в солдаты. С единственной целью – обдумать, как жить дальше.
Во внутренних войсках
Назначение я получил во внутренние войска – конвойным. В отличие от Сергея Довлатова, тоже конвойного, но стоявшего в зоне на вышке, я сопровождал заключeнных в столыпинских вагонах. В этой реальности всe было другое. В ней я та-а-акие качества в себе обнаружил, мама не горюй. Как же меняет психику ношение боевого оружия! Однажды я был свидетелем бунта зэков – они сожгли зону. Я не должен был участвовать в подавлении, но упросил начальство – как такое пропустить! Автомат мне выдали без патронов, в оцепление поставили. Март, холод дикий, ноги отмерзают. А вокруг вакханалия: стрельба, всe пылает, мелькают озверевшие лица, оскаленные рты. И мне вдруг дико, истово, больше всего на свете захотелось… патронов. Прямо осязал их, ощущал, как набиваю ими полный магазин и… стреляю, изрешетив всe и всех. Жуткое состояние звериности обнаружил в себе. Потом долго размышлял, откуда во мне такое.
Другой эпизод, где я очень себя не одобрил. Состав везeт заключeнных. Размеренный стук колeс. Купе с решeтками вместо дверей переполнены зэками. Уголовники, «экономисты», были и смертники. А по другую сторону решeтки я – выпускник вуза, свободный человек, выполняющий воинский долг. Я читал их дела, я всe знаю о каждом. И у меня на боку заряженный «макаров». Тяжeлый, надeжный. Я медленно прохаживаюсь по вагону – туда-сюда, поглядываю на них и чувствую, как переполняюсь ощущением собственной значимости. Я здесь главный! Я могу сделать с ними всe, что захочу…
Страшные мысли стали роиться в голове! К счастью, удалось укротить это чувство вседозволенности. И когда это получилось, я по-настоящему испугался – мог бы и не совладать с собой, как это происходило с очень многими людьми. Не выдержав «проверку на прочность», они попадали под власть оружия над безоружными… Вот откуда растут корни картины «Макаров», где обладание пистолетом переворачивает всю жизнь героя… Я знал случаи, когда затюканный «дедами» солдатик, получив перед выходом в конвой автомат, укладывал из него своих «прессовальщиков».
Меня лично в армии сильно не доставали, особенно после того, как стал рисовать портреты в дембельские альбомы, – с этого момента я вообще был неприкосновенен. Тем более что к живописному мастерству добавлялось просветительское. Вместо пустого трeпа о «порнухе» я вслух читал «Золотого осла» Апулея, благодаря чему наше воинское подразделение узнало о существовании этого древнеримского писателя и философа. Абсолютный был сюр: Апулей в казарме конвойных войск!.. Ночью! После отбоя... Где бы я ещe нашeл такие фантасмагорические сюжеты и получил такой опыт?! Нигде.
В кино!
Всe поразительным образом взаимосвязано. Не окажись я в армии, не попал бы в кинематограф. На этот раз провидение явилось в образе приятеля, затащившего меня во время отпуска на встречу творческой молодeжи. А после, в гостиничном номере, всe и началось. Сидели компанией, выпивали, разговаривали о разном, меня много расспрашивали, я много о себе рассказывал, и напоследок услышал: «Может, тебе есть смысл попробовать приобщиться к кино?» Оставил телефон и предложил после окончания службы приехать в Москву со своими работами. С этого момента я ни о чeм другом даже думать не мог…
Я всю жизнь был завоевателем. Завоевывал во всех смыслах, по всем направлениям. И к женщинам относился с позиции завоевателя, и к жизни подход был варварский. У варвара всe просто: вот цель, а вот овладение ею, будь это женщина или профессия, не важно. Юлий Цезарь такой – «пришeл, увидел, победил». Только так и было. В юности мог добиться кого угодно, вообще никаких препятствий не видел. Это теперь мне такая позиция представляется дикой, но… как говорится, всему своe время.
О сложностях любви
Первую свою жену – красавицу, с которой мы вместе учились в архитектурном институте, – я буквально атаковал и быстро добился согласия на брак. Вопреки, кстати, воле еe родителей, считавших меня лоботрясом. Тем не менее жили мы после свадьбы у них, своим жильeм в Свердловске я обзавестись не мог. Сына родили, Илюху. А семь лет спустя разошлись… Второй брак, по сути, повторил историю первого. Дилором Камбарову я тоже взял приступом. Хотя она в то время была настоящая звезда, а я никто – ассистент художника. Дочка у нас появилась, Полина. А дальше опять то же самое – постепенное рассоединение. Жена с дочерью уехали в Узбекистан, хотя жилось им в Ташкенте непросто. А через некоторое время – я тогда снимал «Мусульманина» – Дилором выиграла гринкарту США и попросила у меня согласия на эмиграцию вместе с Полиной. Я возражать не стал… Третий брак тоже не увенчался успехом и отличался от предыдущих двух только отсутствием общих детей…
Кино победило
Я пытался разобраться, в чeм причина моего краха. И пришeл к выводу: ни одна из моих жeн не была виновата, обижаться не на кого. Каждый раз причиной разлада становилась моя увлечeнность профессией. По большому счeту, кроме кино, для меня ничего не существовало.
Нет, безусловно, я любил своих детей, чем мог, помогал, но самым важным для меня был кинематограф. Не семейные ценности. И я легко мог получить расплату в виде негатива со стороны детей, но Бог миловал, мы прекрасно ладим. Илья – режиссeр, сценарист и продюсер, Полина – дизайнер, Танечкин сын Денис – кинооператор, очень талантливый. Дети общаются, переписываются, и все мы так или иначе варимся в одном котле.
Я много ошибок совершил, много глупостей наделал. Есть поступки, которых стыжусь до сих пор. Стыдно бывает так, словно это произошло только что, а не тридцать лет назад. Это не значит, что теперь я хороший, а тогда был плохим. Всe сложнее. Я же человек воцерковлeнный и много размышляю над всем этим. Думаю: да, мне стыдно, и тут же ловлю себя на том, что чувство стыда доставляет мне удовлетворение, подсознание говорит: «Ах, какой же ты хороший – совестишься спустя десятки лет! Глядишь, и зачтeтся». Тут же начинаешь гнать эти мысли. Ведь, по высшим меркам, если сделал добро, ты не должен восхищаться собой, дескать, каков молодец! А ты это испытываешь. И тут же начинаешь себя сдерживать… Я упрощаю, конечно, но в целом цепочка выглядит именно так. И это процесс бесконечный. Это всe слабости человеческие, думаю, без них жизнь невозможна.
Удар током
Завоeвывал ли я Татьяну (четвертая жена. – Прим. ред.)? Конечно, завоeвывал. «Запал» на неe сразу. Сначала, конечно, на красоту, но дальше привлекло то, что эта женщина – совершенно другая, исключительная. Словно она жила в неведомых мирах. И ещe я был поражeн каким-то еe невероятным… мужеством при абсолютной женственности и восхитительном стиле английской леди. В 96-м году на фестивале «Киношок» в Анапе она со сцены представляла картину своего мужа «Шрам», поскольку была соавтором сценария.
И мне показалось, что эта женщина, свободная, непокорная, блистательная в своeм элегантном белом костюме, способна противостоять всему миру. Я был восхищeн. Но тут моя завоевательская психология встретила отпор. Попытался подкатиться к барышне в своей привычной манере – наткнулся на… стену. Держалась она холодно, смотрела с презрением. При том что я к тому времени уже снял «Зеркало для героя», «Патриотическую комедию», «Макарова»… И хотя раньше мои приeмчики соблазнения всем нравились, тут стало очевидно – шансов нет. Но я уже увлeкся всерьeз. Слова «я тебя люблю» я говорил уже много раз в разных контекстах, и Тане эту заезженную фразу произнести язык не поворачивается. И так встраивался, и сяк, в итоге произнeс: «А ты согласна не на роман, а на жизнь?»
Удивительно, мы живeм вместе практически не разлучаясь, а я до сих пор во власти обожания. Чувствую себя сентиментальным идиотом, но ничего не могу поделать – обожаю всю еe и всe в ней: как она говорит, стоит, оборачивается, жесты еe, взгляды... И, любуясь, я абсолютно счастлив.
Но это не исключает того, что через полчаса заору: «Ты как со мной разговариваешь?! Что я, не могу выпить бокал вина?!» Парадокс. Недавно просто открытие сделал. Вот есть у меня родственники – дети, внуки, сестра, и я всех их люблю. Но! Для себя я совершенно определeнно понимаю: важнее Танечки, ближе еe у меня никого нет. Порой, словно током, пробивает мысль: «Господи, как такое возможно!» А иногда бывает, погружаюсь в такую мерихлюндию, прямо классическую, когда всe в куче: грусть-печаль-тоска, подавленность. Начинаешь разбираться – я должен понять, докопаться до сути. Ан нет. Несусветная меланхолия. И нет ей объяснения.
Спаси и сохрани
А в чeм спасение? Очевидно, в том, чтобы жить и каждый день пытаться что-то про эту жизнь понять. И терпеть, как бы банально это ни звучало. У людей, поставивших на своей жизни крест, просто не хватило силы перетерпеть, переждать. А скорее всего, рядом никого не оказалось. Это всe сражение человека со своим одиночеством. Страшная штука. Думаю, такие периоды свойственны всем. И при всей тяжести они в чeм-то помогают. Внутри тебя что-то чистится, выскребается, сдирается, вся муть выходит, и… ты спасeн. Освобождeн для нового.
Терпение – очень важная категория, а в периоды кризиса тем более. Во всех смыслах: в профессии, в общении, в семье. В моeм родительском доме жаловаться и ныть было неприлично. Порезался, ушибся – терпи. Но это физическая боль. А душевная порой невыносимей. Кажется, что лучше уж порезать себя, чем терпеть то, что рвeт тебя на части. Для меня в этом смысле образец для подражания – бабушка, мамина мама. Еe брат, дед мой Серeга, родом с Дона, казак, георгиевский кавалер. Из-за него семья оказалась на Алтае – их сослали... А мужа еe, Василия, другого моего деда, посадили. В лагере он и умер. За день до освобождения.
И бабка в одиночку подняла восьмерых детей. Непоколебимой воли человек. И мама была крепким орешком – упeртая, неотступающая. При этом обе – терпеливости великой... И если меня в жизни придавливает, я вспоминаю бабушку, маму и думаю: «Если они сумели, то и я смогу…» Если развивать в себе терпение, прямо как мышцы, накачивать его, можно себе помочь. Хотя есть и другие средства – музыка, например. Моцарт или The Rolling Stones. А Вагнер как укрепляет дух! Его музыка совпадает с природой моей завоевательской. Слушаешь и чувствуешь: «Господи, хорошо-то как!» А литература, живопись?
Послесловие
По-моему, детям с малых лет стоит изучать живопись, литературу, кино… Это вырабатывает систему координат. Вообще, я считаю, искусство существует только для укрепления человека, для противостояния варварству и безумию, для того, чтобы придать его жизни смысл… И никто не докажет мне обратного.
